Иден и Круза Кастиллио должны были провести три дня в гостевой вилле на территории поместья, где располагалась клиника.  Домик был небольшой, из серого камня, с плющом на стенах и узкими окнами, сквозь которые пробивался рассеянный свет. Несколько гектаров парка, пруд, фруктовый сад, дорожки, посыпанные мелким гравием, всё было устроено так, чтобы пациенты не чувствовали себя запертыми. Доктора знали, что больному нужны не таблетки и режим, а любовь и забота близких.
Круз разжёг камин сам, с нарочитой тщательностью, как делал это дома, в Санта-Барбаре, когда дети уже спали, а за окном шумел океан. Он любил ночи с огнём. Любил сплетение ног и рук, когда непонятно, где кончается его тело и начинается её. Любил полностью заполнять собой пространство вокруг Иден, обнимать так, чтобы она растворилась в нём, чтобы между ними не осталось ни воздуха, ни щели, ни зазора.
Иден присела на край кровати и смотрела на огонь. Отблески ложились на её лицо, и Круз подумал, что она красивее, чем в его памяти, тоньше, строже, с какой-то новой глубиной во взгляде, которой раньше не было. Он протянул руку, коснулся её плеча, притянул её ĸ себе, обнял и ему показалось, что всё будет как раньше. Но когда он наклонился, когда навис над ней, закрыв собой свет камина, она замерла. Не дёрнулась, не отвернулась. Просто замерла, как замирают перед прыжком в воду, всё тело напряглось, дыхание остановилось, и в глазах, он увидел это даже в полумраке, мелькнул страх. Не перед ним. Страх перед тем, что он заполняет собой всё. Что от его тепла не остаётся воздуха. Что его руки, его дыхание, его присутствие — всё, что раньше было домом, теперь давит. Иден осторожно высвободилась, встала, подошла ĸ камину. Долго смотрела на огонь. Потом взяла кочергу и стала его гасить, медленно, методично, одно полено за другим, будто гасила не огонь, а что-то гораздо большее.
— Тепло, — сказала она ровно. — Хватит на сегодня.
Круз не возразил. Лёг на спину, вытянулся, оставил между ними пространство, целую пустую полосу простыни, прохладную и неуютную. Иден легла рядом. Не ĸ нему, а рядом. Смотрела в потолок. Пальцы её были сцеплены на животе, в этом сцеплении было столько напряжения, будто она удерживала себя на месте. Круз повернул голову, посмотрел на её профиль, острый, чёткий, с тенью от ресниц на щеке. Ему хотелось придвинуться, обнять, притянуть ĸ себе, сказать: «Я здесь, я никуда не денусь, всё будет хорошо». Он уже протянул руку и остановился. Опустил. И вспомнил, как Иден замерла под ним и как этот её страх был совсем не тем страхом, который он умел прогнать объятием. Так они и лежали. В темноте. В тишине, нарушаемой только едва различимым скрипом деревьев за окном. Круз заснул не сразу. Долго лежал с отрытыми глазами, слушая её дыхание, такое ровное, контролируемое, как у человека, который научился управлять даже этим.
Этой ночью рядом с мужем, Иден не могла уснуть по-настоящему. Она не бодрствовала в полной тишине, но и не погружалась в глубокий, исцеляющий сон, а лишь проваливалась в лёгкую, беспокойную дрёму и сознание уносило её в иное измерение, где прошлое и страх сплетались в причудливые, почти осязаемые яркие, резкие картины. То перед глазами вспыхивали светлые, до боли родные сцены: крошечная Адриана в её руках, миг, когда она и Круз стали мужем и женой… В этих воспоминаниях всё казалось простым и правильным, таким, каким должно быть счастье. Но потом эти грёзы сменялись чем-то тёмным и холодным, словно кто-то нарочно подменял кадры в её сознании. В них Иден держала в руках пистолет. И стреляла. ОНИ подали и умирали— Роберт и София.. Картинка застывала в неподвижности, а звенящая тишина после выстрела отдавалась в ушах, будто предвещая что-то неотвратимое.
Круз проснулся ранним утром, а Иден уже сидела у окна, укутавшись в плед. За стеклом простирался парк, и в раннем свете он выглядел нарисованным, слишком правильным, слишком ухоженным, слишком безмятежным для места, где люди собирали себя заново.
— Доброе утро, — сказал Круз.
— Доброе, — ответила она, не обернувшись. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. Потом пошёл ĸ жене, протянул руку и коснулся её волос. Иден чуть наклонила голову ĸ его ладони. Чуть. На миллиметр. И этого хватило, чтобы Круз почувствовал, что не всё потеряно. Она ещё хочет быть с ним. Скорее всего, её мысли сейчас метались между ним и Келли.
Крузу хотелось знать, что творится в её голове, о чём она думает. Он убрал руку. Встал. Молча пошёл готовить кофе.
Ещё через пару дней жизнь в гостевом домике понемногу обрела спокойствие...  Круз и Иден снова научились быть рядом, не в напряжении, не в попытках подобрать правильные слова, а просто вместе. Им стало чуть легче, появились темы для разговоров, поначалу осторожные, потом всё более живые. Иден стало вновь хорошо с мужем, удобно, спокойно... Не так, как в первый день его приезда. И от этого спокойствия становилось и легче, и чуточку горько, потому что оно напоминало, что они учатся быть близкими заново, шаг за шагом. Но пришло время расставаться.
— До скорой встречи, детка. Я приеду через месяц и заберу тебя домой! —ободряюще произнёс Круз, стараясь вложить в голос всю уверенность, которой ему самому не хватало. Он чуть задержал взгляд на её лице, потом наклонился и поцеловал жену в губы, не страстно, а бережно. И, ещё раз коротко улыбнувшись, отправился ĸ ожидающему у ворот такси.
     На следующий день доктор Харланд пригласил Иден ĸ себе в кабинет с высокими окнами, где на полках ровными рядами стояли папки с историями болезней, а на столе неизменно лежал потрёпанный блокнот с его заметками.
— Иден, — тихо начал доктор— тебе пора домой. Каждый раз, когда я начинаю мысленно возвращаться ĸ тому, с чего начиналась работа с пациентом, анализировать путь и вдруг отчётливо вижу результат, значит, пришло время прощаться. Не могу объяснить этот феномен, но я его чувствую.
Иден внимательно посмотрела на него.
— Доктор, но вы говорили, что я здесь до конца месяца… — проговорила она чуть растерянно, цепляясь за привычный распорядок, который столько времени служил ей жизненным ориентиром.
— Хочешь, я предложу другой вариант? — спокойно продолжил Харланд, слегка подавшись вперёд. — Дам тебе возможность самостоятельно приходить и уходить из клиники, когда захочешь. Можешь ездить куда угодно, проверять, как ты справляешься вне этих стен. Пусть это будет неделя пробного режима. Если всё получится, я с радостью похвалю нас обоих. Но я знаю одно, ты готова.   
Иден на мгновение задержала дыхание, а потом её губы сами собой растянулись в широкой, искренней улыбке, какой не было уже очень давно. Радость поднялась изнутри тёплой волной, сметая остатки сомнений. Не сдержавшись, она шагнула вперёд и крепко обняла доктора, почувствовав, что ей вернули право на собственную жизнь. Иден хотела перемотать время, чтобы побыстрее вернуться домой, в СБ. Ей хотелось прижать ĸ себе дочь, Чипа, обнять родителей, снова окунуться в привычную суету. В голове роилось столько идей по развитию «Кэпвелл Интерпрайзис». Всё это время, что Иден провела в Швейцарии, она следила за жизнью компании Кепвеллов. Они созванивались с Мейсоном, могли подолгу обсуждать проекты, перебивая друг друга, споря и тут же находя новые решения. Эти разговоры давали ей тот самый живой стимул. А Мейсон и СС, слушая её, загорались не меньше и воплощали идеи в жизнь в максимально короткие сроки, будто сами черпали энергию из её вдохновения.
В свое мини-путешествие Иден взяла лишь деньги и документы. Всё остальное казалось лишним, будто настоящая жизнь ждала её за пределами этих стен. Она поймала такси и отправилась сразу в центр Цюриха. Витрины швейцарских бутиков ослепительно блестели, переливаясь золотом и бриллиантами, словно пытались затмить собой весь мир. Иден то и дело ловила себя на мысли, что вот-вот проснётся Лиса, и всё это окажется лишь сном, но реальность оставалась такой же яркой и настоящей. Она зашла в ювелирный салон и выбрала себе часы. Идеально-безупречные, которые ей сейчас хотелось ощущать в каждой детали. В бутиках она примеряла на себя разные образы, будто перебирала возможные версии себя, готовясь к возвращению в Санта‑Барбару. Иден куталась в кашемировые палантины, проводила пальцами по гладкой шерсти пальто, проверяя, насколько вещь умеет хранить тепло. Пакеты постепенно наполнялись не просто покупками, а деталями новой жизни и в этом шопинге было что-то почти ритуальное, будто, выбирая ткань, фасон, оттенок, она заново договаривалась с собой о том, какой будет её следующая глава. Следующим пунктом был Кунстхаус. Иден бродила среди полотен, задерживаясь у Мане и Моне, надеясь, что их краски и линии пробудят в ней ту самую Сьюзен, её внутреннюю, чуткую, тонко чувствующую сторону. Но тишина внутри оставалась прежней. Картины дышали историей, но не возвращали её прошлое. Катаясь по трассе между городами, она опустила стёкла, впустила в салон ветер и попросила водителя включить музыку. Мелодия сплеталась с шумом дороги, и на мгновение Иден почувствовала, как жизнь снова становится её собственной, полной, живой, настоящей. Она улыбалась, глядя, как солнце играет на асфальте, и впервые за долгое время дышала свободно.

Дом Круза и Иден. Санта-Барбара

Келли и Круз ужинали вместе. Говядина, которую он готовил почти с ритуальной тщательностью, получилась сочной, пряной, тающей на языке.
Келли весь день провела с Чипом и Адрианой. Оба приболели, капризничали, цеплялись за неё, и она не смогла оставить их одних, ни на минуту. В её движениях была усталость, но в глазах спокойствие, которое Круз так ценил... После ужина они уложили детей. Сначала Чипа, он долго не хотел закрывать глаза, всё спрашивал: «А ты точно посидишь тут, пока я не усну?», потом Адриану, которая, уже почти засыпая, вдруг тихо сказала: «Папа, а если кто-то придёт, ты же их не пустишь?» Круз только крепче прижал её ĸ себе и прошептал: «Никто не войдёт. Я здесь».
Когда Круз и Келли, наконец остались вдвоём в гостиной, комната будто выдохнула вместе с ними. Полумрак стал их союзником, пряча лишнее, оставляя только самое важное. Свечи, расставленные на столе, горели неровно, их пламя вздрагивало от малейшего движения воздуха, как живое. Они уже почти догорели, воск стекал тонкими, тягучими дорожками, а фитили потрескивали, будто шептали что-то на непонятном языке.
— Келли, — начал Круз, и его голос прозвучал непривычно глухо, будто он боялся спугнуть мгновение тишины, которое наконец позволила им быть просто вдвоём. Он взял ее за руку и усадил на мягкий диван. Келли смотрела на него, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь не ĸ словам, а ĸ тому, что стояло за ними. В этот момент одна свеча окончательно погасла. Тихий, едва уловимый щелчок и в гостиной стало темнее. Пламя второй свечи дрогнуло, будто испугалось одиночества, и отбрасывало неровные, танцующие тени на стены. Тени Круза и Келли двигались, сплетались и снова расходились, как будто сами не могли решить, быть ли им вместе или позволить темноте разделить их. Круз придвинулся ближе, так, что их плечи едва соприкоснулись, а тёплое, тихое касание говорило больше любых слов. Он протянул руку и осторожно убрал прядь волос с её шеи, медленно, почти благоговейно и нежно поцеловал её в то место, где под тонкой кожей бился лёгкий трепетный пульс. Он посмотрел ей прямо в глаза, где в отсветах последней свечи танцевали золотые искры, и произнёс тихо, так, чтобы эти слова принадлежали только им двоим: — Мне сейчас кажется, что я ещё никого так не любил…..
Он снова коснулся её шеи, потом медленно провёл ладонью по её плечу, будто запоминая тепло, которое могло исчезнуть в любой момент. И когда он наконец поцеловал её в губы, страстно, отчаянно, в этот миг, пламя второй свечи наконец сдалось и погасло, погрузив гостиную в мягкую темноту, Круз притянул Келли ĸ себе, крепко, но осторожно, словно боялся, что она рассыплется в его руках, как сон, который нельзя удержать.
— Я никому не позволю забрать это у нас, — прошептал он ей, и в этих словах был вызов жизни — Ниĸому.
_____________________________________________________________________________

Иден умоляла доктора никому не сообщать о её выписке, хотела сделать сюрприз родным, ворваться в их будни ярким, счастливым вихрем. Но доктор, привыкший опираться на логику и осторожность, отнёсся ĸ просьбе скептически.
— Иден, я не люблю сюрпризы, — хмуро произнёс он, постукивая ручкой по папке с выписными документами. — И не хочу, чтобы ты неожиданно приезжала в Санта-Барбару. Это может быть слишком резким переходом.
— Я чувствую, что должна приехать именно так, — настаивала Иден, и в её голосе звенела та самая упрямая решимость, которая когда-то помогала ей выстоять в самых тяжёлых ситуациях. — Я скучаю по детям и не могу ждать ещё неделю, пока меня кто-то заберёт. Каждая минута вдали от них, словно вечность.
Доктор долго смотрел на неё, потом лишь вздохнул, кивнул и тихо сказал: — Хорошо. Но если почувствуешь, что не справляешься, сразу звони. Обещай.
Иден пообещала, хотя в тот момент ей казалось, что впереди её ждёт только счастье. Она попрощалась с доктором, с медперсоналом, с несколькими пациентами, с которыми успела сблизиться за это время. Каждому пожелала счастья и в этих пожеланиях было столько искренности, что у некоторых на глазах выступили слёзы. Вещи она отправила курьерской службой, чтобы ничто не задерживало её в пути. И вот, с одной лишь дамской сумкой, она села в самолёт до Лос-Анджелеса, а оттуда взяла машину до Санта-Барбары.
     Было раннее утро, город ещё не проснулся, а воздух был прозрачным и свежим. Дрожащими от волнения руками Иден вставила ключ в замок и открыла дверь дома, который столько лет был её крепостью. Внутри царил уютный беспорядок: на столе остались тарелки после вчерашнего ужина, на полу валялись детские игрушки, будто застывшие в середине весёлой игры. Этот хаос был для неё дороже любого идеального порядка, он был живым, настоящим, её. Очень тихо, почти не дыша, она поднялась на второй этаж и прошла в детскую. Её милые малыши стали такими большими… Время, будто сговорившись с кем-то, пронеслось мимо. Адриана теперь была не той крохой, которую Иден помнила, она стала другой, настоящей маленькой леди с пышными кудрявыми волосами. А Чип… Он уже не был пухлым малышом. Перед ней спал настоящий мальчик, с длинными ресницами, с чуть нахмуренными во сне бровями, будто даже во сне он о чём-то размышлял. Иден тихо поправила одеяло Адриане, стараясь не разбудить её, а потом подошла ĸ Чипу. Он вдруг распахнул глаза, вздрогнул всем телом, будто выныривая из сна в реальность, сел на кровати и тихо-тихо прошептал, словно боялся спугнуть видение:
— Мамочка, это ты? Это не сон? — И он протянул ĸ ней ручки, маленькие, тёплые, такие знакомые.
— Малыш, я вернулась. Навсегда, — проговорила Иден, и голос её дрогнул от счастья и слёз, которые она изо всех сил сдерживала. Она крепко обняла его, прижала ĸ себе, поцеловала в макушку, в щёку, в лоб, будто хотела впитать в себя каждую секунду этого мгновения. — Спи, ещё очень рано. Я пойду разбужу папу.
Она уже поднялась с кровати, чувствуя, как внутри всё поёт от предвкушения встречи. Но Чип вдруг резко схватил её за руку, крепко, по-детски отчаянно, будто боялся, что она снова исчезнет.
— Мама, не ходи туда. Там тётя Келли. Он не разрешает приходить, когда она там…
Слова ударили Иден, как пощечина. Ноги вдруг стали мягкими, будто из них вынули все кости. Дыхание сбилось, в груди что-то сжалось до острой, колючей боли. Она медленно опустилась обратно на кровать, обняла Чипа, прижала его голову ĸ своему плечу, пряча от него свои слёзы. — Не волнуйся, малыш. ..........Я ... Я......не пойду. – Она еще посидела несколько минут молча обнимая его- Давай не будем говорить, что я была тут. Я приеду позже, и мы встретимся будто в первый раз, хорошо? Это будет наш секрет, — прошептала она, гладя его по волосам, а сама чувствовала, как мир, который она так радостно рисовала в воображении, рухнул. Иден вышла из детской, стараясь ступать бесшумно, и подошла ĸ двери своей спальни. Слегка повернула ручку. Дверь была заперта. В тишине дома вдруг раздался голос Круза:
— Чип, ложись спать. Ещё очень рано. Иден застыла, прижавшись спиной ĸ стене, будто хотела слиться с ней, стать невидимой. Сердце колотилось где-то в горле. Она стояла, не дыша, и слушала, ĸак время тянется бесконечно долго, превращая одну секунду в целую вечность.
Она уехала обратно в Лос-Анджелес, потрясённая, разбитая на тысячу осĸолĸов, которые не складывались ни в каĸую картину. Слёз не было. Только острая, пронизывающая боль, будто кто-то вбил тонкий клин между рёбер и оставил его там, не позволяя ни дышать, ни кричать. Она не плавала и это пугало её больше, чем если бы рыдала навзрыд.
Иден сняла номер в безликом отеле на окраине, где никто не знал её имени. Немного побродила по городу, не видя ни витрин, ни лиц, ни солнца. Автоматизм. Один шаг, второй, третий. А в голове на повторе крутились слова: «Тётя Келли. Он не разрешает приходить, когда она там». Голос ребенка, который даже не подозревал, какой удар нанес этими словами.
Вернувшись в номер, Иден долго смотрела в стену, а потом набрала номер доктора Харланда.
— Я теперь тоже не люблю сюрпризы, — сказала она в трубку, и голос её прозвучал ровно, почти спокойно, и именно эта ровность должна была насторожить любого, кто её знал. — Что мне делать? Я боюсь за себя.
Доктор Харланд помолчал несколько секунд, которые показались вечностью. Он узнал этот голос, слишком ровный, слишком контролируемый, словно за тонким слоем спокойствия дремала бездна.
— Иден, прежде чем мы поговорим о том, что делать, ответь мне на один вопрос. Что именно тебя сейчас пугает больше всего? То, что увидела? Или то, что не почувствовала?
Вопрос попал точно в цель, как игла в нерв.
— Я… Я не почувствовала гнева. Я не почувствовала ненависти. Я ничего не почувствовала. Только пустоту. И мне страшно от этой пустоты.
— Это не пустота, Иден, — тихо произнёс доктор, и в его голосе не было ни жалости, ни поучения, только спокойная, уверенная честность. — Это шок. Твоя психика включила защитный механизм, притупила чувства, чтобы ты не сорвалась прямо там, на месте. Это не слабость. Это выживание. И это пройдёт. Но когда пройдёт, то остальное придет всё сразу: и боль, и ярость, и обида, и, возможно, вина. Будет тяжело. И я хочу, чтобы ты была ĸ этому готова. Иден сглотнула.
— Я не смогу изменить свою жизнь. Я не готова.
— Никто не бывает готов, — ответил Харланд без малейшего снисхождения. — Но послушай меня внимательно. Сейчас тебе кажется, что мир ждёт от тебя немедленного решения: простишь или уйдёшь, останешься или уедешь, подашь на развод или будешь терпеть.. Не принимай ни одного решения сейчас. Ни сегодня, ни завтра, ни на этой неделе. Тебе нужно, чтобы вернулись чувства, и не те, что разрушают, а те, что помогают думать. А до тех пор просто дыши. Ешь. Спи, если можешь. И не оставайся одна надолго. Он сделал паузу. — А теперь о главном, — продолжил доктор уже другим тоном, чуть мягче, но без потери твёрдости. — Всем им, включая Круза, нужно привыкнуть, что ты вернулась. Но привыкают они не за один день, и не за один разговор. Это процесс. И тот, кто ждёт мгновенного возвращения ĸ тому, что было, обманывает себя. Ничего уже не будет прежним. И это не значит, что не будет хорошо. Это значит, что будет по-другому. И выбор, как с этим жить, останется за тобой. Не за ним. Не за ней. За тобой.
— Я знаю, — тихо сказала Иден, и впервые за разговор её голос задрожал, выдавая раскол в той самой стене, которую она выстроила из равнодушия и боли.
— Ты справишься, — заверил доктор, но не как утешение, а как диагноз, поставленный профессионалом, который видел своих пациентов насквозь. — В тебе столько силы, что хватит на троих. Но сила не значит, что тебе не будет больно. Боль будет. И ты пройдёшь через неё. Не вокруг, не мимо, а через. Другого пути нет.
Иден положила трубку. Села на край кровати. Впервые за весь день по щеке скатилась одинокая слеза. Потом вторая. И третья. А потом она позволила себе заплакать.
Поздно вечером она позвонила Крузу. Он снял трубку после первого же гудка, будто сидел рядом с телефоном и ждал, хотя не мог знать, что она позвонит именно сейчас.
— Круз… — ĸак-то не смело и тихо произнесла она его имя, словно боялась собственного голоса.— Я сейчас в Лос-Анджелесе.
— Детка, дорогая… Так быстро? Уже? — голос Круза потерял твердость, и в этом моменте было столько всего: и радость, и страх, и вина. — Я приеду и заберу тебя. Прямо сейчас. Скажи, где ты. — Не надо. Папа уже отправил водителя за мной. Я очень скучаю по детям. Надеюсь, они тоже. Предупреди их.
— Конечно, Иден. Я очень жду тебя, — и в этих словах, простых, привычных, была неподдельная тоска, что на мгновение Иден показалось, что прошедшее утро, это страшный сон.
Они синхронно положили трубки. Круз долго сидел у телефона. В голове крутилось одно: она возвращается. Сейчас. Сегодня. А в доме ещё пахнет Келли. Долг, привычка, чувство вины, всё это тянуло его назад, ĸ Иден, ĸ тому, что когда-то было нерушимым. А любовь ĸ Келли, живая, острая, дурманящая звала вперёд, обещая свободу и новое счастье. И между этими двумя силами он метался. Круз сжал ĸулаĸи, чувствуя, как внутри всё сжимается от тяжести собственного выбора. Он должен был позвонить Келли. Должен был сказать хоть что-то, но не оправдание, не ложь, а хотя бы правду, что эти месяцы с ней были наполнены пьянящим светом в каждом взгляде, в каждом случайном прикосновении, в тишине, которая не тяготила, а согревала. И в те минуты, когда эйфория накрывала его с головой, он ловил себя на мысли, почти стыдной, но невыносимо притягательной, а вдруг Иден не вернётся? Вдруг судьба даст ему шанс начать заново, без оглядки на прошлое? Но тут же, словно в наказание за эту мысль, накатывал ледяной холод, ведь Иден его долг, его клятва, его когда-то выбранная дорога. И он боялся не только того, что сделал, но и самих своих желаний, тощих сильных, таких противоречивых, что они пугали его до дрожи. Но вместо звонка он сидел в кресле и слушал, как тикают часы на стене, отсчитывая последние минуты той жизни, в которой он позволил себе быть не тем, кем должен был быть

Отредактировано ElenaEn (Сегодня 13:15:08)