Семья тоже училась быть рядом без осуждения. Пока Иден собирала мысли, все ее родные были рядом и отдавали ей безграничную любовь и заботу.
Доктор Харлан около 6 месяцев ограничивал личные встречи Круза и Иден. Круз приезжал в Швейцарию, сидел в приёмной, говорил с доктором, писал письма, которые Иден читала и не отвечала, а Харланд стоял между ними, как каменная стена, и повторял одно и то же: «Ей нужно время. Ей нужно найти себя без вас. Вы сейчас не лечение, а помеха». Круз сжимал ĸулаĸи, спорил, однажды даже повысил голос на седого швейцарца с аккуратными усами и круглыми очками и Харланд, не моргнув, ответил: «Мистер Кастиллио, ваша жена болела не телом. Тело мы вылечим быстро. А душа требует тишины. Приходите через полгода».
И когда Харланд наконец решил, что Иден готова. Он вызвал Круза в кабинет, долго смотрел на него поверх очков и сказал с той швейцарской сухостью, которая не терпит возражений: «Я разрешаю вам возобновить семейные отношения. Как муж и жена. Но, мистер Кастиллио, я предупреждаю, она изменилась. Не пытайтесь вернуть ту женщину, которую вы помните. Вы её не найдёте». Круз отмахнулся от этих слов, будто это была просто профессиональная осторожность, сухая врачебная педантичность, не имеющая ничего общего с их любовью. А любовь… по крайней мере, то, что они изо всех сил старались ей называть, по-прежнему жила в этих встречах. Или, вернее, они сами её туда возвращали, каждым прикосновением, каждым взглядом, каждым словом, которое звучало так, будто ничего не случилось. Они говорили нежные слова и признания, и каждое из них звучало искренне, потому что оба отчаянно хотели верить в эту искренность. Они старательно делали так, как было раньше, и им даже удавалось воссоздать эту иллюзию. Круз обнимал её так, как привык, крепко, будто боялся, что она снова исчезнет. Иден позволяла себе прижаться ĸ нему, уткнуться в его плечо, вдыхать знакомый запах, который за время их длительной разлуки успел стать почти легендой в её памяти. Она шептала его имя, как заклинание, будто само звучание букв могло удержать прошлое. И на какой-то миг всё действительно становилось как прежде... Им казалось, что любовь просто затаилась, спряталась где-то в глубине, дожидаясь, когда всё снова станет на свои места. Но иногда, в самые тихие минуты, когда Круз лежал рядом, глядя в темноту, а Иден притворялась спящей, он вдруг ловил себя на мысли, он не узнаёт женщину, которая лежит рядом. Не по лицу, не по голосу, а по тому, как она дышит, как вздрагивает от резкого звука, как замирает, когда он слишком близко. И в эти мгновения его собственная уверенность исчезла, и он понимал, что они не возвращают прошлое. Они строят его копию, такую красивую, аккуратную.  А Иден, зарывая глаза, шептала про себя слова любви, те, что когда-то давались легко, как дыхание. И чувствовала, как они застревают в горле, потому что теперь в них не было правды, а только отчаянная надежда, что если повторять их достаточно долго, то они станут реальностью.

В этот раз Иден ждала приезда Круза дольше обычного, целых два месяца. Два месяца, которые тянулись не днями, а отдельными, выстраданными мгновениями, где каждое «ещё немного» стоило ей кусочка сил. Сначала у него возникли срочные дела в участке, какие-то важные задержания, ночные выезды, разговоры, которые нельзя было переложить на других. Потом заболела его мать, потом начались проблемы у сестры и каждый раз Круз звонил, извиняясь говорил, что снова не может вырваться: «Прости, сейчас никак. Держись. Скоро приеду». И она держалась. Не потому, что ей было легко, а потому, что привыкла держаться, когда он занят, когда у него «важнее». Но эти два месяца были другими. В них не было привычной усталости от ожидания, в них жила надежда, такая необходимая ей. Она цеплялась за неё, как за спасательный круг, и каждый раз, когда телефон звонил, сердце подпрыгивало, а потом опускалось, если это был не он, и когда наконец он сообщил, что едет, то она с нетерпением ждала его, одного. Эта новость перевернула ее день. Она вдруг поняла, как сильно хотела его видеть, такого идеального, безупречного, и просто своего Круза, того, с кем можно было помолчать, пройтись по аллее, почувствовать, что мир хоть на минуту станет прежним. Ей хотелось многое ему рассказать: про предстоящую выписку, про доктора Харланда, про то, как она скучала, но не пафосно, не драматично, а просто, по-домашнему, как рассказывают тем, кто должен всё это знать. Она представляла, как он обнимет её и как они пойдут по этой аллее вдвоём.
Она пришла к пруду заранее, будто боялась, что опоздает, но, когда она увидела его, увидела их, всё внутри оборвалось. Круз и Келли шли ей навстречу, но внезапно остановились у пруда, словно что-то задержало их именно здесь, в этом тихом месте. Они негромко говорили, стояли близко, очень близко. Слишком близко для того, чтобы это выглядело как простая поддержка сестры. Круз опустил голову на её плечо, так устало, доверчиво, будто наконец-то нашёл, куда прислониться. А Келли… она не отстранилась. Его рука привычно, спокойно легла ей на талию, будто это место давно принадлежало ей, будто не было ничего необычного в том, чтобы стоять вот так, прижавшись друг к другу. Келли обнимала его в ответ, её ладони легли ему на спину, слегка поглаживая, словно она пыталась успокоить не его, а саму себя. В этом жесте было что-то большее, чем родственная забота, в нём была привычка, близость, право быть рядом в моменты слабости. На одно мучительное мгновение Иден показалось, что это не просто поддержка сестры, а что-то гораздо большее.

Они совсем не ожидали увидеть ее и были поглощены своими личными эмоциями.
—… А ты настоящий, надёжный. Каждый, кто дружит с тобой, это чувствует. Это твоя сила…- тихо шептала Келли, расстроенному Крузу.
Круз остановился, сжал ĸулаĸи, будто пытаясь удержать внутри рвущиеся наружу слова. Он поднял голову и посмотрел Келли в глаза.
— А ты не замечала, что, между нами, что-то меняется? — его голос звучал глухо, с едва уловимой дрожью. — Мы столько времени проводим вместе. Ты приходишь в наш с Иден дом, занимаешься детьми, словно это твои собственные. Я обедаю у твоих родителей, сижу за тем же столом, смеюсь над теми же семейными историями… И порой мне кажется, что Иден будто и не было никогда. Будто это наша жизнь — твоя и моя.
— Круз… — в голосе Келли прозвучала жалость, от которой ему стало ещё тяжелее.
— Иден есть. Она выздоравливает. Скоро она вернётся ĸ Адриане, Чипу, а ты снова станешь ей опорой и любящим мужем. То, что случилось с нами … это было слабостью. Мы устали, немного выпили шампанского… и просто позволили себе забыть, кто мы и что нам положено чувствовать. Мне неловко за эту слабость....
— А если Иден не поправится? — он произнёс это почти шёпотом, но в тишине аллеи слова прозвучали оглушительно. — Что, если Иден так и останется между «почти хорошо» и «ещё не сейчас»? Дети её почти забыли. Для Адрианы ТЫ уже стала мамой, ты укладываешь спать, рассказываешь сказки, жалеешь ее, если она упадет.
Иден подходила ĸ ним все ближе и ближе... И вот она уже могла слышать их разговор
- А я… я останусь один на один с этим домом, с этими обязанностями, с этой вечной виной. Что будет со мной и детьми, Келли? Мы останемся одни на этом свете.
— Я не помешаю?.. — спросила Иден тихо, но отчётливо.
Она стояла в нескольких шагах от них и выглядела удивительно хорошо. Черты лица обрели прежнюю мягкость, в глазах отразилось спокойствие и уверенность. В ней не было прежней надломленности. Круз и Келли отпрянули друг от друга, как застигнутые врасплох люди, у которых не нашлось ни слов, ни оправданий. Круз спешно провёл ладонью по лицу, стирая слёзы, пока они катились по щекам.
Келли бросилась ĸ сестре и крепко обняла ее, но не почувствовав ответа она опустила руки. Круз шагнул ĸ Иден, поцеловал, и они пошли по тенистой аллее втроём. Но третьего человека здесь быть не должно, и все трое это знали.
— Я тут уже так долго, будто целую жизнь, — сказала Иден, глядя прямо перед собой, на уходящую ленту дорожки. — Доктор Харланд доволен результатом. Я тоже.
Она сделала паузу, будто проверяя, достаточно ли спокойный у неё голос.
— А Лиса? Или Сьюзен? «Что он говорит об этом?» —спросил Круз осторожно, подбирая каждое слово, как всегда, когда боялся нечаянно задеть.
— Всё хорошо. Я со всем справилась. И скоро меня выпишут. Домой. — Она чуть выделила последнее слово — Как там дети?
Круз чуть замедлил шаг.
— Они хорошо, Иден. Растут.
— Они совсем меня забыли? — голос не дрогнул, но пальцы сильно сжали его руку.
— Почему вы никогда не привозите их сюда?
— Иден, это очень тяжёлый и долгий перелёт, — Круз говорил мягко, но за этим угадывалось бессилие человека, который устал оправдываться. — Зачем их нагружать?
Иден остановилась. Высвободила руку из его ладони, медленно, будто этот жест был важнее всех слов.
— Они меня забыли. — Это уже не было вопросом. — Так?

Тишина…… Где-то плеснула вода в пруду. Келли сделала шаг в сторону, будто хотела стать меньше, незаметнее.
— Келли, — Иден вдруг повернулась ĸ сестре, и в её взгляде не было ни злости, ни обиды, только ясность, которая приходит, когда человек уже всё понял. — А тебя они уже называют мамой?
Келли вздрогнула. Лицо её исказилось, но не от обиды, а от боли, потому что вопрос ударил прямо в сердце, в то место, которое она старательно прятала от себя самой.
— Иден.......у них одна мама — это ты. — Келли говорила быстро, почти взахлёб, будто боялась, что её перебьют. — Каждый вечер, когда я бываю в вашем доме и укладываю их спать, я показываю им твою фотографию. И они желают тебе спокойной ночи. Каждый вечер, Иден. Каждый.
Последние слова она произнесла тише, и в её голосе проступило что-то измученное, будто эта фотография каждую ночь была для неё самой пыткой.
— Как это грустно, — отметила Иден отстранённо, без злобы и сарказма — А ты часто бываешь у нас?
Келли вскинула голову. Щёки залило краской
— К чему такие вопросы, Иден? — ответила она с раздражением в голосе, но это раздражение было лишь маской. Иден видела сквозь неё, как сквозь стекло, сестра испугалась. Потому что тоже начала понимать, куда всё клонится.
— Я думаю, — Иден говорила медленно, взвешивая каждое слово, будто от этого зависело, рухнет мир или устоит, — что ты заняла моё место. Рядом с Крузом. Рядом с детьми. Рядом со всем, что было моим.
— Иден, прекрати, что за ревность ĸ сестре! — Круз резко шагнул вперёд, голос его сорвался с обычного тона на что-то жёсткое, нетерпеливое. Ноздри его раздувались, глаза увеличились, налились тем самым тяжёлым, почти багровым блеском, который появлялся, когда он чувствовал, что его загнали в угол и вынуждают оправдываться. — Как ты можешь…
— Нет, — сказала Иден, и её спокойствие было страшнее крика. — Я не ревную. Я констатирую факт. Напряжение, повисшее в воздухе после этих слов, была такое сильное, что, казалось, его можно потрогать. Круз стоял, опустив руки, и в его глазах боролись ярость и вина, и вина побеждала, потому что он знал, в чём-то Иден права. Келли была постоянно рядом, с момента ее болезни. Каждое утро. Каждый вечер. Каждая бессонная ночь с его детьми. И за это время он перестал замечать, где заканчивается помощь и начинается что-то другое.
Иден посмотрела на сестру. И в этом взгляде без ненависти, читалась только горькая, бездонная тоска.
— Келли… — она сделала паузу, и в этой паузе уместились все ночи, проведённые в клинике без телефона, без детей, без мужа, с одной лишь мыслью: «Они обо мне забыли». — Спасибо тебе. За заботу о моих детях. За моего мужа. Ты многим пожертвовала. Особенно личным временем. Чтобы ухаживать за моей семьёй.
Каждое слово звучало как тяжелая гиря, которую кладут на весы. Келли стояла бледная, губы дрожали, глаза блестели от слёз, которые она отказывалась пролить.
— Иден, я…
— Не надо, — тихо остановила её Иден. — Не сейчас.
Она снова взяла Круза за руку, но на этот раз в этом жесте не было нежности. Только собственничество. И отчаяние. Они пошли дальше по аллее. Втроем... Но теперь между ними не было полшага невидимой дистанции, между ними разверзлась пропасть. Они прогулялись ещё около получаса, Иден с Келли старалась держаться так, будто ничего не случилось. Иден показывала Келли клумбы, посаженные пациентами, рассказывала про докторов, про распорядок дня, говорила ровно, приветливо, без единой фальшивой ноты. Келли слушала, кивала, даже улыбалась, и между ними снова встала привычная сестринская нежность, хрупкая, как первый лёд на пруду. Круз шёл чуть позади. Молчал. Смотрел, как Иден поправляет волосы, как щурится от солнца, как улыбается Келли и пытался понять, кто эта женщина, которая идёт впереди. Она выглядела ĸак его жена. Говорила как его жена. Но что-то неуловимое изменилось, и он никак не мог ухватить, что именно, будто кто-то переписал финал сонаты, оставив все ноты на месте, изменив только паузы.
Перед отъездом Келли обняла Иден, крепко, по-настоящему, словно извиняясь за всё сразу. Иден обняла в ответ, прижалась щекой ĸ её плечу и на секунду задержалась, вдыхая запах сестры, знакомый, домашний, пропитанный их общим детством и всем тем, что было потом.
— Я рада, что ты выздоравливаешь, — сказала Келли тихо.
— Я знаю, — ответила Иден. И добавила ещё тише: — Береги их. Пока я не вернусь.
Келли отстранилась, посмотрела ей в глаза и не нашла, что ответить. Потому что в этих четырёх словах было всё: и доверие, и предупреждение, и та страшная честность, от которой не укроешься. Круз проводил Келли до машины. Постоял, глядя, как она садится, как не оборачивается, как машина срывается за поворотом аллеи и  вернулся ĸ Иден.