Швейцария. 27 Ноября 1993 года.

     Тенистая аллея, словно извилистая лента, уходила ĸ высокому каменному забору. Плотный, внушительный в средневековом стиле, он надёжно сковывал периметр клиники неврозов в городе N, словно граница между миром тревог и внешней, будто бы безмятежной реальностью.
     Иден сидела на кованной скамейке, в ожидании мужа, и немного волнуясь, теребила край своего платья......
Та болезнь, которая возникла у нее спонтанно и заставила всех поволноваться, уже не вызывала беспокойство.  Иден долго не хотела признавать, что ей нужна профессиональная помощь. Но после того случая, когда она, будучи в образе Ченинга, едва не разрушила всё, семья настояла, что хватит играть в сильную и всё выдерживающую.
Сначала Иден уехала из СБ, надеясь начать новую жизнь вдалеке от родных и не причинить им вреда, но Круз так просто не сдался и все же отыскал её. Годы, прожитые бок о бок на этот раз, сработали ĸаĸ компас, настроенный на её привычки и порывы. Он сумел вычислить её маршрут и в итоге застал Иден перед входом на паром, отправляющийся на Лас-Сиренас. В этом далёком, почти мифическом уголке ей мерещилась свобода, о которой она столько мечтала, возможность жить без вечного страха причинить боль близким, без огляди на то, каĸая из её личностей сегодня возьмёт верх. Он «проглотил» ее побег на остров, спрятал эту горечь поглубже и всё равно продолжил бороться за жену, стараясь не оглядываться на то, что уже произошло. Иден была для него по-прежнему важнее всего.
В швейцарской клинике, лечением Иден занялся доктор Харлан, он умел слушать и не утомлял терминами, тем более не пугал диагнозами. Он не пытался «стереть» Лису, Сьюзен или Ченинга, а говорил, что эти части Иден когда-то спасали её от боли и ругать их бессмысленно. Вместо этого он учил Иден узнавать каждую личность, называть по имени, спрашивать: «Что ты хочешь мне сказать? Чего ты боишься?» Это было странно и страшно сидеть в кабинете и вслух разговаривать с собственными тенями. Но постепенно страх начал таять. Важным моментом стал один вечер, когда Лиса вдруг «вышла» ĸ Иден не в приступе ярости, а в смирении. Иден вдруг увидела её как отдельную, очень одинокую девочку, которая привыкла брать всё силой, потому что иначе у неё ничего не оставалось и в этот момент она не потеряла контроль, не прогнала её, не закричала, а тихо сказала: «Я тебя слышу. Ты больше не должна быть одна». И в этот момент что-то внутри щёлкнуло. Лиса не исчезла, но перестала быть врагом. Она стала частью Иден такой горькой, колючей, но своей.
Огромную роль сыграла живопись. Иден не хотела бегства от Сьюзен и начала рисовать, чтобы вытащить наружу то, что словами не получалось донести. Холсты заполнялись вихрями красок и резкими линиями. Обычно, глядя на очередной набросок, Иден понимала, что не помнит, как рисовала его, значит работа была выполнена рукой Сьюзен. После терапии доктора Харланда, это больше не волновало ее. Наоборот, она стала понимать, что больше не обязана выбирать, кто из них «настоящая».
Но с Ченнингом всё оказалось иначе. Ченнинг требовал справедливости и это звучало так убедительно, что Иден сама начинала верить - месть единственный способ всё исправить. Однажды, когда голос внутри снова зазвучал громче её собственного, она в панике прошептала доктору:
— Он не даёт мне дышать. Он говорит, что София должна заплатить, и… я почти согласна.
Харланд не стал её успокаивать пустыми словами. Он просто пододвинул чистый лист и сказал:
— Тогда давай не спорить с ним, а разберёмся, чего он на самом деле боится. Ты уже умеешь отличать свой голос от чужого.  А теперь попробуй сказать: «Сейчас я слышу Ченнинга. Он оплакивает себя. Но я, это я, и я выбираю, что делать».
Иден повторила эти слова сначала шёпотом, потом чуть громче, будто проверяя, выдержат ли они напор гнева.
Потом Харланд предложил записать факты, чтобы голос не мог их исказить. Иден выводила строки медленно, почти по буквам:

«София думала, что перед ней Лайонел.
Пистолет она считала незаряженным.
Си Си перезарядил его, не сказав никому.
Никто не хотел такого финала».

Пока она писала, голос Ченнинга не умолкал, но он больше не звучал как единственный судья. Он стал частью истории, которую она теперь могла держать в руках, буквально, на листе бумаги.
— А теперь напиши ему письмо, — предложил доктор. — Всё, что хочешь сказать. Но в конце обязательно добавь: «Я выбираю жить дальше».
Когда она дописала последнюю фразу, в комнате стало тихо. Не мёртвой, звенящей тишиной, а той, в которой можно было дышать. Лиса когда‑то шептала: «Ударь больнее», Сьюзен кричала: «Не дай забыть боль», а Ченнинг требовал: «Отомсти». А  теперь Иден смогла сказать и ему без злости, без оправданий, просто как факт:
— Прости, я не стану мстить. Но я помню тебя.
Голос не исчез мгновенно, но он перестал быть хозяином её решений. Он остался как память, тяжёлая, горькая, но уже не управляющая ею.
— Ты справилась с самым сложным, — тихо сказал Харланд, когда Иден подняла глаза. — Потому что не стала выбирать между правдой его боли и своим правом на жизнь. Ты взяла и то, и другое.
Она слабо улыбнулась не потому, что боль ушла, а потому, что теперь знала, она больше не ведомая другими.
- «Раньше я думала, что если признаю их, то потеряю себя» — сказала ĸаĸ-то Иден, в начале лечения. Спустя несколько циклов терапии, она поняла, что впервые за долгое время не нужно «собирать себя» по частям. Не было ощущения, что внутри ĸто-то чужой готовится перехватить управление. Были просто её собственные мысли, её собственные страхи и её собственные надежды, немного потрёпанные, но живые. Она подошла ĸ зеркалу и долго смотрела на своё отражение. В глазах не было той пустоты, ĸ которой она так привыкла. Там была усталость, такая добрая, выстраданная. И ещё лёгкая улыбка, будто она наконец-то вернулась домой.
Доктор Харлан не спешил ставить штамп «выздоровление». Он просто однажды сказал: «Ты больше не бежишь от себя. Это и есть победа». Иден кивнула. Она знала, что тени не исчезнут навсегда. Иногда Лиса будет шептать: «А давай рискнём», а Сьюзен тянуться ĸ краскам, когда слова заканчиваются, а Ченинг будет сквозь ее глаза смотреть на меняющийся и живой мир. Но теперь Иден умела с ними разговаривать. Она больше не была полем битвы, она стала домом, где у каждой из них есть своё место.