Возвращение.
Роберт вернулся в Штаты. Частный бизнес‑джет доставил его в Нью‑Йорк. В большом пентхаусе на 43‑м этаже, где город лежал под ногами, будто карта чужих судеб, Роберт сидел в мягком кожаном кресле и пил виски со льдом. Ему предстояло вновь стать здесь своим. Не просто своим, а незаменимым. Он посмотрел на телефон, и внутри что‑то сжалось до острой, почти физической боли, придвинул аппарат к себе.
Он вдруг отчётливо вспомнил глаза юной Иден. В них не было ни расчёта, ни выгоды, ни желания что‑то получить. Только чистое, обнажённое чувство, от которого становилось страшно и сладко одновременно. Он мог смотреть в эти глаза бесконечно, потому что в них он видел себя настоящего, ни стратега, ни человека, который всегда знает, что делать, а просто того, кого можно любить без условий.
До этого момента, пока он крутился в чужих городах, строил новые схемы, выживал и снова поднимался, у него не было даже секунды, чтобы возникло желание напомнить ей о себе. Он прятал это чувство за делами, за срочными встречами, за необходимостью быть жёстким и непробиваемым. Но возвращение в Штаты словно обезоружило его одним движением, даже тишина в этом огромном пентхаусе звучала как эхо её голоса, такое тихое, настойчивое, не дающее забыть.
Роберт медленно поставил бокал на стол, будто боялся, что резкий звук разобьёт хрупкое воспоминание. И вдруг он понял, что все эти годы он не столько строил свою империю, сколько пытался возвести стену между собой и этим чувством, что кто‑то может смотреть на него так, будто от его жизни зависит сама возможность дышать. Каждый этаж небоскрёба, каждая сделка, каждый холодный приказ были кирпичами в этой стене. И теперь, сидя в абсолютной тишине, он вдруг увидел, как нелепо и страшно выглядит эта крепость изнутри: просторная, сверкающая, абсолютно пустая.
Он не мог вновь вмешиваться в её стабильную семейную жизнь, напоминая о себе. Она сделала выбор, спокойный, взрослый, достойный. И он не имел права раскачивать этот мир, который она так бережно выстроила. Но от понимания этого не становилось легче, наоборот, боль становилась острее.
И вдруг он отчаянно захотел семью. Не абстрактную, не как ещё одну строчку в списке достижений, а свою. Настоящую. С детьми, которых можно целовать в макушки, когда они спят, качать на руках, чувствуя, как они доверчиво прижимаются к груди, подбрасывать вверх, ловя, их заливистый смех, который звучит как самое честное счастье на свете. Услышать однажды простое, тёплое «папа».
Он придвинул аппарат поближе ĸ себе и набрал номер. Внутри все сжалось, пальцы стали холодными.

Брак.
Двое мужчин сидели в полутёмном зале дорогого ресторана.
— Она сейчас в зале? — тихо спросил Роберт, слегка наклонившись вперёд. Перед ним сидел мужчина крепкой закалки, не миллиардер, но с уверенным достатком. — Она наблюдает за нами? И если она одобрит, вы тоже согласитесь, верно?
Мужчина чуть покраснел, будто его поймали на чём-то личном, и смущённо кивнул: — Совершенно верно.
Он хотел счастья для дочери, но не собирался отдавать её первому встречному. Ему нужно быть уверенным в будущем зяте.
Роберт поднялся из-за стола, поправил лацкан пиджака, жест, который всегда помогал ему собраться и направился ĸ барной стойке, где в одиночестве сидела девушка. Он остановился напротив неё, улыбнулся, той самой улыбкой, которую люди запоминали надолго, не наглой, а тёплой, с лёгкой искрой озорства.
— Ну, как я тебе? — спросил он, чуть склонив голову.
Она подняла на него спокойные и внимательные глаза и улыбнулась.
— Я… вполне довольна вами. Мистер Барр. Меня зовут Роберта, — тихо ответила она, и в этом имени прозвучало начало истории.
Через шесть месяцев они поженились. Ещё через год у них родился первый сын, с тёмными волосами и упрямым подбородком, будто сразу решил, что будет идти своим путём. А ещё через год появился второй мальчик тихий, задумчивый, он смотрел на мир так, словно пытался разгадать его главную тайну. И каждый раз, когда Роберт брал их на руки, он чувствовал, что наконец-то добрался до чего-то настоящего.

Отредактировано ElenaEn (Вчера 15:58:16)