Погода стояла удивительно приятная не было ни изнуряющей жары, ни порывистого ветра. Лёгкий бриз доносился с океанского побережья, лаская кожу. Иден собрала волосы в небрежный хвост, надела большие солнечные очки и стартанула к Роберту,  из гаража Кепвеллов на Мерседесе с откидным верхом. Потом она  резко сбросила скорость, ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Постепенно приближаясь к пункту назначения её заполняло тяжёлое чувство вины, такое глубокое, всепоглощающее, накапливавшееся день за днём. Это была не просто вина, это была тяжесть всех дней, когда Роберт платил по её счетам.
Воспоминания накрыли ее с головой. Всё началось с их первой совместной авантюры, того самого «заимствования» унидины, когда она неосторожно произнесла имя Роберта перед охранником. Затем были её робкие попытки помочь ему с шулерством в казино… Потом она уехала, его арестовали, он взял на себя ответственность за смерть Рауля. А дальше, самое горькое, она оставила его одного в тюрьме и после аварии совсем его "забыла".  Ещё сильнее её терзало воспоминание о том, как она строила иллюзию счастливой жизни с Крузом, в то время как Роберт страдал и отчаянно пытался заставить её вспомнить их жизнь на острове, их любовь, но последней каплей стали Круз и её отец. Именно они лишили Роберта возможности вести нормальную семейную жизнь, видеть, как растёт Аврора, ловить её первые улыбки и слова.Отнимать у человека такие мгновения, такие тихие, бесценные радости показалось Иден настоящим преступлением.  И всё это произошло лишь потому, что отец когда‑то решил, будто Круз более достойный муж и зять, чем Роберт. В его глазах это было не разрушением, а строительством, он возводил «надёжное будущее» для дочери, не замечая, как под фундаментом этого будущего трескается чужая судьба. А Круз… Круз не мог отпустить её, не мог смириться с тем, что она любит другого. Его упорство, поначалу казавшееся преданностью, со временем обернулось цепкостью, которая держала крепче любых оков. Он боролся не за её счастье, а за своё право обладать тем, что ему не принадлежало, и в этой борьбе все остальные чувства становились лишь помехой.
Иден видела теперь не отдельные поступки, а единую цепь решений её отца и Круза. Каждое звено этой цепи тянуло Роберта вниз, лишая его самого простого права, а именно быть рядом с теми, кто ему дорог. И от этой ясности становилось  горько и страшно, столько мгновений уже не вернуть. Иден не выдержала и слёзы по одной начали стекать по ее щекам. Она вдруг отчётливо поняла, сколько душевной боли и ран принесла Роберту просто своим существованием. Жалость к нему захлестнула её с головой, а вместе с ней пришла и жгучая ненависть к самой себе. Иден сжала пальцы на руле, глубоко вдохнула солёный воздух и стёрла слёзы тыльной стороной ладони. Нет. Роберт не должен видеть её такой. Он и так слишком долго был тем, кто всё исправляет, кто берёт на себя самое тяжёлое. Сегодня она придёт к нему не как человек, который просит прощения сквозь слёзы, а как тот, кто готов наконец посмотреть правде в глаза..
Колёса кабриолета подняли облако пыли рядом с главным входом в окружную тюрьму. Она с трудом припарковала машину, вокруг толпились журналисты с камерами, но они уже начали разъезжаться, создавая внушительный затор на выезде. Стараясь остаться незамеченной, Иден подошла к охраннику тюрьмы.

— Я к Роберту Барру.
— Здравствуйте, миссис Барр. Вашего мужа сегодня освободили. Примерно 30–40 минут назад, — спокойно сообщил охранник.
— Освободили? — голос Иден дрогнул.
— Очень неожиданно, — повторил охранник, пожав плечами.
Мир словно рухнул в одно мгновение. Иден опустила глаза, чувствуя, как земля уходит из‑под ног. По логике вещей она должна была испытать счастье, ликование, но вместо этого в груди разрастался страх. Почему Роберт не сообщил ей? Неужели он злится на неё из‑за семьи?
С усилием взяв себя в руки, Иден попросила разрешения воспользоваться телефоном. Дрожащими пальцами она набрала номер особняка Кепвеллов.
Трубку взяла Келли.
— Роберт звонил несколько раз, примерно час назад, я сказала, что не знаю, куда ты уехала, возможно к нему— сообщила сестра. -  Он не оставил для тебя никаких сообщений и на мои вопросы тоже не стал отвечать…
На мгновение Иден испытала облегчение, значит, он всё‑таки пытался с ней связаться! Но следом возникла новая волна тревоги. Где  он теперь? Она быстро набрала номер Ренфилд, в ответ длинные гудки, затем автоответчик. Никто не ответил. Ещё несколько попыток, тот же результат. Каждый неотвеченный звонок терзал Иден еще больше. В полной растерянности Иден вышла из здания. Яркий солнечный свет ослепил её, резко контрастируя с мрачными мыслями.
Парковка почти опустела, последние журналисты и зеваки разъехались, оставив после себя лишь пыль. Но Иден ничего этого не замечала, весь мир словно отдалился, превратился в размытое пятно, лишённое красок и звуков. Она остановилась у своей машины и провела рукой по нагретому солнцем капоту. Металл был обжигающе горячим, как и вихрь эмоций внутри неё. Мысли путались от непонимания, что ей делать дальше и куда идти. 
Ветер слегка шевелил выбившиеся из хвоста пряди волос, но Иден не замечала этого. Она села в машину и завела мотор, пытаясь собраться с силами.
В этот момент мимо неё плавно проехал чёрный тонированный «Мерседес». Автомобиль притормозил неподалёку. Из него вышел мужчина в безукоризненной белой рубашке и чёрных брюках, открыл дверь и из машины вышла элегантная женщина в солнцезащитных очках.
У Иден пульс участился, а к горлу поднялась лёгкая тошнота. Это была ОНА. Та самая незнакомка из видео с Робертом. Та, в чей силуэт Иден столько раз вглядывалась, всматриваясь в зернистую картинку, будто если присмотреться ещё чуть‑чуть, ещё на миллиметр ближе, то всё наконец встанет на свои места: кто она, откуда взялась в жизни Роберта и какое место там занимает. Она перебирала в голове сотни версий, примеряла к ней разные роли: бизнесвумен, жены друга, дальней родственницы, и отчаянно цеплялась за любую, лишь бы не допустить самой горькой.
А теперь ОНА стояла здесь, в нескольких метрах от Иден, живая, настоящая, не размытая пикселями. Стильная, невозмутимая, уверенная, будто сошла с обложки глянцевого журнала, где всё всегда идеально, где не бывает сломанных голосов и дрожащих рук. Её осанка дышала спокойствием, каждое движение было выверенным, словно она точно знала, кто она и что делает в этом месте, в эту минуту.
И от этого контраста между той мучительной, размытой картинкой, которую Иден столько дней держала в памяти, и этой безупречной реальностью,внутри всё сжалось в болезненный узел. Ей вдруг стало нечем дышать, воздух сделался слишком густым, слишком тяжёлым, будто весь мир сузился до этой точки, до этой женщины.
Незнакомка сделала несколько шагов мимо Иден, затем остановилась на мгновение и повернулась в её сторону. Она сняла очки и посмотрела на Иден очень изучающим взглядом, почти оценивающим.
— Его нет там, — проговорила Иден спокойным голосом, будто каждое слово приходилось выталкивать сквозь невидимый барьер. Внутри её буквально трясло, каждая мышца была натянута, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Она заставила себя не отводить взгляд, смотреть прямо в лицо незнакомки, словно если дрогнет, если моргнёт чуть дольше, то проиграет в этой немой схватке, смысл которой она и сама до конца не понимала.
Глаза незнакомки казались пронзительно‑зелёными, почти кошачьими, в них был тот особенный, хищный разрез, что заставляет невольно сделать шаг назад. Взгляд был острым, цепким, будто сканировал насквозь, выхватывая из Иден всё, что она так старательно прятала: страх, вину, неуверенность. Но стоило присмотреться чуть внимательнее, и в этой стальной резкости проступала лёгкая, почти неуловимая уязвимость. Словно за безупречной маской, за этой холодной уверенностью, пряталась ранимая душа, которая тоже боялась, тоже сомневалась, тоже пыталась удержаться на краю. И от этого противоречия  от сочетания хищной собранности и едва заметной дрожи в уголках взгляда, у Иден вдруг перехватило дыхание. Перед ней стояла не просто соперница, не безликий силуэт из видео, а живая женщина, такая же измученная этой историей, как и она сама.
ОНА подошла ближе к Иден. Обе женщины замерли, рассматривая друг друга: блондинка и брюнетка — две разные планеты, вращающиеся вокруг одного солнца по имени Роберт Барр. Казалось, между ними протянулись невидимые нити, сплетение ревности и любопытства.
— Роберта нет в тюрьме, его выпустили около часа назад, — повторила Иден, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она невольно задержала дыхание, ожидая реакции.

Затем ОНА тяжело вздохнула, и на мгновение её маска безупречного самообладания дала трещину. На лице проступило явное расстройство, не показное, а искреннее. . Она закусила губу, словно борясь с собой, и в этот миг вся её холодная элегантность словно растаяла. В её взгляде читалась такая глубокая, неприкрытая тоска, что Иден почувствовала, как в груди что‑то дрогнуло. В этот момент J. показалась ей удивительно милой и нежной, немного хрупкой, почти беззащитной, словно ребёнок, который изо всех сил старается не расплакаться. Иден неожиданно для себя испытала странное желание успокоить её, сказать, что‑то доброе, отдать любую игрушку, лишь бы это прекрасное, искажённое болью лицо снова озарилось улыбкой.
J. пронзила неожиданная боль, острая, почти физическая. Она увидела Иден в реальности, а не на обложке журнала, не в размытых кадрах папарацци, а здесь и сейчас. Белоснежные волосы жены Роберта мягко переливались на солнце, в лице читалась какая‑то тихая сила, в глазах — глубина, которой не передадут никакие фотографии. Плавные линии шеи, едва заметная морщинка на лбу, которая периодически возникала, когда она хмурилась, смотря на J., лёгкое подрагивание длинных ресниц… J. поняла, чем так был пленен Роберт. Она поймала себя на том, что изучает Иден с болезненным восхищением, как изучают произведение искусства, понимая, что никогда не сможешь его повторить. В этот момент она почувствовала себя уязвимой, почти обнажённой. Всё её прежнее высокомерие рассыпалось в прах перед лицом простой истины: эта женщина была для Роберта чем‑то большим, чем просто женой. И осознание этого ранило сильнее, чем она ожидала.
J. надеялась увидеть Роберта в последний раз. Она давала себе слово,ещё в прошлый раз, никаких встреч. Но желание оказалось сильнее, желание взглянуть ему в глаза, почувствовать его в нескольких шагах от себя, желание, что пересилило здравый смысл, логику и даже гордость.
— Спасибо за информацию, — произнесла J., и её спина невольно выпрямилась, словно она надевала невидимую броню. Она надела очки, не только чтобы солнце не слепило глаза, но и чтобы больше не смотреть на Иден так изучающе, не выдавать того, что творилось у неё внутри.
— Я зашла уточнить, когда его отпустят, но вопрос решился сам. Теперь я могу спокойно улететь домой. Передайте ему мои пожелания удачи и счастья.
Иден слегка прищурилась, вглядываясь в лицо собеседницы. В её тоне прозвучала лёгкая настороженность, когда она спросила:
— От кого я должна передать пожелания?
J. чуть улыбнулась — коротко, почти вымученно — и ответила:
— Оу, меня зовут J. Мы… друзья.
В этом «друзья» прозвучало так, будто она пыталась убедить в этом не столько Иден, сколько саму себя. Пауза повисла между ними, тонкая, напряжённая.

****************************************************
Уже в гостинице, когда J. закидывала последние вещи в чемодан, её не отпускало это неловкое «Оу, меня зовут J. Мы… друзья». Слова крутились в голове, будто она сама себя предала какой‑то дешёвой полуправдой.
«Зачем я так сказала? — корила она себя, с чуть излишней силой застёгивая молнию на косметичке. — Могла бы просто сказать: „Мы компаньоны“. Это было бы честно. Это было бы… безопасно. Какие мы друзья? Мы даже толком не знакомы. У нас не было ничего из того, что вообще делает людей друзьями».
Она замерла на мгновение, посмотрела на чемодан, и вдруг почувствовала, как комок слез подступает к горлу.. Дело было не в том, что она солгала. Дело было в том, что ей хотелось, чтобы это было правдой. Хотелось иметь право называть Роберта другом, иметь право беспокоиться о нём, иметь право на этот последний взгляд у тюрьмы. Но реальность была жёстче. Это не дружба, а скорее союз двух одиночек, которые на короткое время шли по одной дороге.       
Самолёт должен был вылететь через пару часов. Пилот уже подтвердил готовность к рейсу, маршрут был согласован, всё шло по плану, идеально, чётко, без сбоев. Именно так J. любила вести дела, без лишних эмоций. Но сейчас ей хотелось совсем другого. Хотелось просто принять душ, рухнуть на кровать и проснуться уже на своём острове, там, где солёный ветер сглаживает острые углы, а шум прибоя заглушает любые мысли. Хотелось забыть Роберта, забыть его жену, а точнее ей бы хотелось вообще перестать чувствовать и снова жить в своей тихой ракушке с воспоминаниями о былом счастье с мужем.
«Не погружайся в дело Барра», — не раз предупреждал отец. Он слишком хорошо знал свою дочь. Она никогда не делала ничего наполовину, к любому делу подходила с полной отдачей, будто в каждом проекте, в каждом человеке искала что‑то, что можно спасти, исправить, удержать. Но именно эта её черта пугала его больше всего. Его дочь была слишком чувствительна и впечатлительна, чтобы играть в такие игры, где ставки выше, чем просто успех или провал, где на кону чужие судьбы и, в конечном счёте, её собственное сердце.
Но и J. знала себя. У неё был свой простой способ выживать, немного безжалостный и до боли надёжный, как только объект её обожания исчезал из поля зрения, она постепенно его забывала. Так было всегда. Расстояние стирало черты лица, приглушало голос, растворяло значимость даже самых ярких эмоций. Это был её собственный защитный механизм, но не от равнодушия, а от слишком сильной способности чувствовать.
Её муж по‑прежнему оставался самым значимым и приоритетным воспоминанием,  той тихой гаванью, к которой она мысленно возвращалась, когда мир вокруг начинал рушиться. И всё же она уже начала понимать, что сможет быть счастлива и без него. Её сердце стало открытым для новых чувств. На острове "Зеленого мыса"  у J. была новая влюбленность. Мужчина, спортсмен. Давно живущий на острове. ОН смотрел на неё так, будто видел не только внешнюю собранность, но и ту уязвимость, которую она прятала за деловой маской. Пара свиданий, несколько долгих разговоров у кромки воды, когда закат окрашивал море в золото, а слова становились не нужны. Её сердце уже трепетало при одной мысли о нём, хотелось новых встреч, долгих прогулок и простых, настоящих моментов. Он должен был вернуться на остров через неделю, приехать с соревнований, усталый, счастливый, с этой своей лёгкой улыбкой, и J. ждала его с нетерпением, почти с жадностью, как ждут чего‑то по‑настоящему своего. И в этой тихой, растущей надежде было что‑то исцеляющее, не отрицание прошлого, а признание, что впереди тоже есть место для счастья.
И потому собственная острая реакция на встречу с Робертом сбивала её с толку, заставляла внутренне морщиться от собственной непоследовательности. Она не понимала, почему сейчас всё внутри так предательски дрожит, почему от одного его взгляда рушатся все выстроенные барьеры, почему старые чувства, которые, казалось, давно улеглись, вдруг вспыхивают с новой силой, такие яркие, неуправляемые, пугающие. Это было не похоже на неё, не вписывалось в привычный порядок вещей, и от этого становилось ещё страшнее.

Она уже почти закончила сборы, складывая последние вещи, когда взгляд зацепился за небольшой листок на столике у кровати. Это была записка на фирменном бланке отеля: лаконичная, но от этого ещё более пронзительная:

«J. Я должен с тобой поговорить. Позвони мне. RB» — и ниже аккуратно выведенный номер телефона.

На мгновение время будто остановилось. Она смотрела на эти несколько строк, и в груди всё сжималось от странного, противоречивого чувства: ей хотелось одновременно увидеть его — хоть на секунду, — и никогда больше не видеть, стереть эту дорогу, этот город.

«Я не готова к встрече. Мне это не нужно, — думала J., стискивая зубы, будто эта жёсткость могла удержать рвущиеся наружу эмоции. — Я хочу домой. Хочу жить своей жизнью. У меня дочь выходит замуж и это самое важное сейчас. Я нужна дочери, детям… Да я всем нужна. Кроме него».

Эта последняя мысль ударила особенно больно, не криком, а тихой, выматывающей правдой, от которой не спрятаться. Она опустилась на диван, уронила голову на руки, пытаясь спрятать лицо, на котором предательски выступили слёзы. Они катились тихо, без всхлипов, словно даже плакать она себе позволяла украдкой.
Она не такая. Она сильная. Не из тех, кто влюбляется в него, а потом «погибает» от его холодности, растворяясь в ожидании взгляда, слова, намёка на взаимность. Она не станет одной из этих женщин, чьи жизни рассыпаются, как песок сквозь пальцы. «Я не буду так», — повторила она про себя, словно заклинание.
Сдержав новый комок слёз, она резко выпрямилась, взяла чемодан и открыла дверь номера, чтобы навсегда уйти.
На пороге стоял Роберт. Она вздрогнула от неожиданности.
Ей пришлось улыбнуться ему, но не настоящей улыбкой, а той, что надевают, как броню, когда нужно скрыть, как сильно дрожат руки.
— Привет, — проговорила она, старательно выравнивая голос, делая его лёгким, почти будничным.
— Я ждал звонка, — сказал он, и в этих простых словах прозвучало столько невысказанного, что ей отчаянно захотелось отвести взгляд, спрятаться за ресницами, за очками, за любой преградой. Но она не могла. Он смотрел так, будто видел не ту уверенную, собранную J., к которой все привыкли, а ту, что сейчас сжималась изнутри, боясь поверить, что он здесь.
— Я уже улетаю в Монте‑Карло, — быстро проговорила она, будто если скажет быстрее, то успеет убедить и себя, и его в том, что это правильное, неизбежное решение. — Нужно готовиться к свадьбе дочери. Позвонила бы тебе из самолёта.
— Ты бы не позвонила, — тихо, без упрёка, но с абсолютной, выматывающей уверенностью произнёс он. И, не давая ей шанса ускользнуть в привычную суету, добавил: — Мы должны поговорить. Объясни мне, как вы с отцом раскрыли схему Круза и СС. Как вам удалось закрыть моё дело? Я хочу знать всё в подробностях.

В планах J. не было разговора с Робертом. В планах был только побег от него, от своих чувств, от этого невыносимого переплетения вины и притяжения, которое с каждым его словом становилось лишь крепче.
— Давай посчитаем так, что я отблагодарила тебя за жизни моих детей. И попрощаемся, — проговорила она, опуская глаза. Она хотела протиснуться в дверной проём вместе с чемоданом, но путь загородил Роберт. Он остановил её, взяв за запястье.
— Извини, что не приеду на свадьбу. Очень скучаю по дочери и по жене, — он пытался поймать её взгляд, так и не выпуская её руки, ощущая, как сильно бьётся её пульс — частый, неровный, выдающий всё то, что она так старательно прятала. — Мы уедем на Лас‑Сиренас в ближайшие дни.

Наконец J. пересилила себя и посмотрела ему в глаза.

— Да, я всё понимаю. Это приглашение было озвучено для того, чтобы ты действительно поверил и понял, что я помогу тебе в нужный срок. Но мы были бы рады видеть вас с Иден у нас в гостях, — она подняла руку, указывая взглядом, чтобы он её отпустил.
«Что за наваждение?» — подумал Роберт, глядя на J. Он так же ясно видел её душу, как и она его. Он чувствовал её боль, понимал, что J. любит его. Ему была приятна эта любовь,в какой‑то мере она даже была взаимна, но она была не нужна. По-правильному никому из них.
— Мне не нужна твоя любовь, как и ты, чтобы ты не думал сейчас! — проговорила J. Она читала его мысли, словно открытую книгу, и решила «поиграть» в независимость, хотя бы ради того, чтобы сохранить хоть кроху достоинства.
— Я знаю, — ответил он спокойно, почти устало. — Ты любишь себя больше и тратить впустую время на меня не намерена. Это самое правильное решение.
— Совершенно точно. А теперь отпусти мою руку, — произнесла она твёрдо, но в этой твёрдости дрожала едва уловимая просьба.
Он поднёс её запястье к своему, но остановился  и  не поцеловал, понимая насколько это безумный, импульсивный поступок, в котором мужской инстинкт на долю секунды оказался сильнее разума. А потом, быстро справившись с собой, отпустил её руку.
— Будь счастлив, Роберт, — дерзко сказала J., но в этой дерзости слышалась горечь. В какой‑то мере она была даже удовлетворена тем, что смогла удержать лицо, не рассыпаться на части прямо здесь, у него на глазах.
— Будь счастлива, J. Я благодарен тебе за моё новое счастье. Наша встреча была не просто так, — тихо ответил он.
Она обняла его за шею, коротко, без лишних движений, будто ставила точку. Он  провёл руками по её спине, словно запоминая этот миг.
J. ушла, оставив лёгкий шлейф духов на его коже,тонкий, едва уловимый аромат, который ещё долго витал в воздухе, напоминая о том, что она была здесь.

Теперь Роберту предстояла поездка в Санта‑Барбару, и город будто знал об этом, небо над отелем наливалось тяжёлым свинцом, а ветер, пробираясь сквозь аллеи, гнал по асфальту обрывки бумаги и сухие листья, словно торопил, подгонял к неизбежному. Вооружённая охрана стояла у машины, неподвижная и собранная, но даже их уверенность сегодня казалась хрупкой на фоне надвигающейся грозы. Они распахнули двери, и Роберт скользнул внутрь машины и салон тут же сомкнулся вокруг него, отрезая от остального мира. Из машины Роберт позвонил в дом Кепвеллов. Экономка ответила спокойно, буднично.
— Иден нет дома. А мистер Кепвелл только что пришёл.
Роберт не глядя потянулся к подлокотнику, открыл потайной отсек и взял пистолет. Холодный металл привычно лёг в ладонь. Он проверил магазин, поставил на предохранитель и убрал оружие обратно.